мадам Вашу Мать
Алекс Рыж. Человек и осьминог.
Фандомные Битвы меня, судя по всему, еще долго не отпустят. Отыграла за АнК, за Панкееву… после ЛФБ за команду Панкеевой вообще орала "да ноги моей больше на ФБ не будет!!!111". Ну, в общем, все как обычно: АГАЩАС!
Зима. Крестьянин торжествует. Мы с Тенью набредаем на выкладку команды Лени… и понимаем, что нас накрыло.
Следующим кадром - я обнаруживаю себя за написанием умыла на командное сообщество.
Вообще мы пришли туда отснять один косплей и на этом успокоиться, но… в общем, как всегда. Творческая мысль пришла… и пошла дальше.
Штатным музыкантом была, бетой [непереводимый народный фольклор] была (больше не буду!!!111 Задолбали!!!11), И.О. замкэпа и кэпа - тоже была, еще была фотографом, оператором, клипмейкером и какой-то странной пародией на звукорежиссера…
А теперь страшное.
На первой своей ФБ я вспомнила, что умею петь.
На второй - узнала, что могу быть организатором и при этом все работает и не разваливается.
На третьей - вспомнила, что… в общем, этой зимой я собственной несчастной тушкой закрыла две выкладки текстов-миди и…
В общем, с этих пор я еще и автор. Дожила.
И, что самое страшное, мне это понравилось.

Warning! Тапки и прочие помидоры буду отправлять обратно в троекратном размере.

Название: Пропала Совесть, нашедшему — светлая память
Автор: мадам Вашу Мать
Бета: Хозяйка Маленького Кафе, Твира
Размер: миди (5060 слов)
Пейринг/Персонажи: Совесть, Лень, Упоротость, Дедлайн, Пофиг, Энтузиазм, Талант, Здравый Смысл
Категория: джен
Жанр: юмор
Рейтинг: PG-13
Предупреждения: нет
Краткое содержание: “Соскучились по мне? Я по вам — очень! Но — увы — пока что очень занят. Посылаю скромный презент, чтобы вы обо мне не забывали. Приеду к вам в конце недели, ждите. Цветы и оркестр можете не заказывать.
Ваш любимый Дедушка”
Примечание: нет


Кухня пансионата М.О.С.К. когда-то была светлым и просторным помещением. Когда-то. Ныне же то, что там творилось, описать было сложно даже словом “бардак”. Единственное, что осталось от первозданного вида кухни — это большие окна и много света. В остальном же…

Все поверхности были заставлены чашками с остатками кофе, который в неимоверных количествах поглощала Упоротость, каждое утро (начинавшееся у нее в строго рандомное время суток) оповещая общественность о том, что без сего напитка ей не жить.

На плите стояли кастрюли, содержимым которых живущие в пансионате уже не интересовались, поскольку несколько опасались того, что там может быть. Однажды голодный Пофиг, спустившийся на кухню, неосторожно заглянул под крышку одной из кастрюль. Оттуда к нему потянулись ручки и раздалось нежное: “Мама…”. После такого даже Пофиг, в общем-то, отличающийся крайней флегматичностью, отскочил метра на полтора, едва не уронив крышку себе на ногу и разразился тирадой, целиком и полностью состоящей из нецензурных слов.

В раковине высилась гора посуды, грозящая вот-вот с грохотом обвалиться. Справиться с этой посудой отчаялась даже Совесть, ибо стоило только отмыть все, что накопилось, буквально через сутки гора посуды вновь занимала свое законное место и все так же грозилась рухнуть от любого неверного движения. Энтузиазм, он же Шил, с ехидной усмешкой звал эту гору “Пизанской башней” и иногда даже пытался помочь Совести с ее ликвидацией. Но надолго его не хватало, и гора продолжала властвовать над раковиной, приобретая поистине пугающие размеры.

Несколько пепельниц и принадлежащие Совести стопки листов с заметками и планами Совести, на столе, неработающие наушники Пофига на подоконнике и свисающая с одного из стульев кружевная ночная сорочка Лени завершали композицию.

За столом, посреди всего этого “великолепия”, подперев одной рукой голову, а во второй держа дымящуюся сигарету, сидела мрачная Упоротость и страдала над кружкой кофе.

— Ух… бедная моя голова, — выдохнула она в пустоту. — А вчера казалось, что Шил прав, и догнаться вискарем после абсента — отличная идея. Все, с сегодняшнего дня завязываю. Буду поститься, молиться и слушать радио “Радонеж”. Что угодно, лишь бы голова болеть перестала…

Печальные размышления Упоротости прервала назойливая и, на ее взгляд, адски громкая трель дверного звонка.

— Кого там черти принесли?… — мрачно буркнула она и, поднявшись со стула, пошла в сторону входной двери.

На крыльце пансионата стоял невзрачной наружности молодой человек. На его лице, как приклеенная, красовалась улыбка до ушей. В руках он держал довольно-таки объемную коробку, обвязанную красно-белой полосатой лентой и увенчанную таким же бантом.

— Чего надо? — неучтиво поинтересовалась Упоротость, открыв дверь и прислонившись к косяку.

— Курьерская служба “Черепаха”! — радостно заявил молодой человек, не переставая улыбаться. — Вам посылка, все оплачено. Просили передать лично в руки некой… Совести, кажется.

Упоротость окинула курьера недружелюбным взглядом разноцветных (и дело тут не только в полихромии, но и в красных прожилках), глаз. Под этим взглядом курьер несколько съежился, но улыбаться не переставал.

— Совесть спит, — радостно оскалившись в ответ, сказала Упоротость. — И будить ее строго не рекомендуется, если не желаете быть загрызенным.

Курьер несколько опешил от такого “радушного” приема. Улыбка медленно сползла с его лица, и он жалобно спросил:

— А что же тогда делать?.. У меня распоряжение, инструкции, в конце концов…

— Давайте сюда посылку, — усмехнулась Упоротость. — Будем считать, что я — ваша Совесть. Никто ни о чем не узнает…

Последняя фраза была произнесена с такой угрожающей ласковостью, что курьер нервно дернулся и икнул.

— Х-хорошо, — слегка заикаясь, произнес он и протянул Упоротости коробку, а вслед за ней — пачку разлинованных бумажек и ручку. — Распишитесь здесь, пожалуйста.

Упоротость подхватила коробку и поставила ее на пол, после чего нацарапала что-то, что могло сойти и за подпись Совести, и за подпись Шила, и за ее собственную, в нужной графе.

— Все у вас? — осведомилась она, глядя на курьера.

— Ага, — кивнул тот, возвращая на лицо “жизнерадостную улыбку олигофрена”, как про себя ее охарактеризовала Упоротость. — Всего доброго, до свидания!

— И вам того же, и вас туда же, — ответила Упоротость, захлопывая дверь. За ней послышались торопливые шаги, а вслед за ними — рев двигателя. Курьер, судя по всему, решил убраться поскорее.

Упоротость пожала плечами и, взяв коробку, пошла обратно на кухню — к недопитому кофе и новой порции никотина.

На кухне уже не было пусто — на стуле Упоротости восседал бодрый и до отвращения жизнерадостный Шил и явно нацеливался допить принадлежащий ей кофе.

— Стоять! — разом забыв и про плохое самочувствие, и про коробку в руках, рявкнула Упоротость и, шмякнув посылку на пол, в одно мгновение оказалась около Шила и выхватила у него из-под носа кружку.

— Ого, — вытаращил глаза Шил. — И чего это мы такие злые?

— Мы не злые, мы — похмельные, — поправила его Упоротость, усаживаясь на соседний стул. — Но суть не в этом. К нам курьер приходил. Отдал посылку и сбежал. Нервный какой-то попался…

— Ну-ну… — хмыкнул Шил, оглядев подругу. — Ори, ты себя в зеркале видела?

— Не-а, — отмахнулась Упоротость. — Зуб даю, там ужасы показывают. А мне их и так в моей жизни хватает…

Шил хихикнул и, бросив завистливый взгляд на кружку, к которой прикладывалась Упоротость, поднялся со стула и пошел доставать из кухонного шкафчика пакет с молотым кофе.

— Нет, все-таки, курьер на пороге с утра пораньше — это издевательство, — сообщила Упоротость, пытаясь разыскать на столе хотя бы одну работающую зажигалку. — Ходят тут всякие, похмельем мучиться мешают… так бы и убила, честное слово!

— Зачем убивать? — спросил Шил, заливая водой джезву с кофе. — Давай на следующем собрании поднимем вопрос о заведении сторожевой гидры? Удобное, между прочим, приобретение — кого съели, тот сам виноват.

— Непрактично, — покачала головой Упоротость, раздобыв-таки зажигалку и прикурив, наконец, сигарету. — Она же гидра. Водная тварь, значит. Что мы ее, в бочке возить будем, или бассейн для нее строить? Одни расходы. В нашем случае оптимальна мантикора. “Заходите, гости дорогие, у нас как раз мантикора голодная…”.

— Ага, и выгуливать на трехметровом поводке, — подхватил Шил, прислонившись к кухонному шкафу и наблюдая за варящимся кофе. — И заградительных лент натянуть с табличками: “Осторожно, гуляет мантикора!”.

— Зачем выгуливать? — снова возразила Упоротость. — Во дворе поселим. Конуру ей поставим, пусть там и живет.

— Людей пугать! — ухмыльнулся Шил. — Представь себе… да хотя бы Лень. Идет по улице девушка-цветочек, вся такая нежная, воздушная… и с мантикорой на поводке.

Не в меру живое воображение Упоротости моментально подкинуло ей соответствующий “видеоряд”, и она закашлялась, поперхнувшись от смеха сигаретным дымом.

— Что-то я подозреваю, что Лени будет… лень, — прокашлявшись и утерев слезы с глаз, сказала она. — Ей положено. А остальные не сунутся — побоятся. И что-то еще мне подсказывает, что выгуливать ее придется нам…

— Ой, е… — задумался Шил, снимая с плиты кофе и переливая его в кружку. — Тогда, пожалуй, крылатую мантикору нам заводить не стоит. А то выйдешь с ней на прогулку… и будет полное: “Эй! Стой! Куда! Не гоняйся за голубями, не гоняйся, я сказал!”.

— Ага, а последнюю фразу ты будешь вопить, стукаясь поочередно то об дерево, то об столб… — подхватила Упоротость, с сожалением заглянув в пустую кружку. — Кофе остался?

Шил, уже устроившийся за столом, кивнул в сторону плиты:

— Да, полчашки наберется… я вот что еще думаю, — вернулся он к благодатной теме о домашней мантикоре. — Кого завести, мальчика или девочку? Мальчика, вроде как, неудобно — весь дом пометит…

— Значит, девочку, — резюмировала Упоротость, подойдя к плите и переливая себе оставшийся кофе.

— Не-не-не! — осенило Шила. — Если девочку, то она же рано или поздно захочет мальчика…

— Тогда двоих, — улыбнулась Упоротость, усевшись обратно. — Чтоб никому обидно не было. Пусть плодятся и размножаются!

— Ферма по выращиванию мантикор… — содрогнулся Шил, который, не в силах усидеть на месте, пошел копаться в шкафчиках на предмет каких-нибудь булочек или печенек к кофе. — Ужас-то какой!

— Да ладно, — пожала плечами Упоротость. — Есть же всякие… как их… бизнесмены и иже с ними с тягой к экстравагантности, которые, допустим, крокодилов у себя заводят. А мы им мантикор будем продавать. По бешеным ценам.

— ...и сделаем целое состояние!.. — мечтательно улыбнулся Шил, найдя в шкафу круассаны.

— Ага, — подтвердила Упоротость. — И на мою долю тоже, пожалуйста, — эта реплика относилась к пакету, который радостно потрошил Шил.

— Лови, — парень запустил в подругу пакетом, из которого не преминула вывалиться парочка хлебобулочных изделий, обильно посыпав крошками и так не очень-то чистый пол. Тот благополучно долетел до Упоротости, но пролетел между ее рук и мягко шмякнул ее по голове, осыпав фонтаном крошек.

— Спасибо, друг сердечный… — язвительно поблагодарила Упоротость, вытряхивая из волос следы пребывания пакета на голове. — Я тебе в следующий раз так чайник передам, чтоб наверняка.

— Садистка, — уважительно пробубнил Шил с набитым ртом. — Кстати, а с чего мы вообще начали этот гон?

— С курьера, — пояснила Упоротость. — Ох, черт, посылка!..

Шил положил недоеденный круассан на первую попавшуюся тарелку и метнулся к одиноко стоящей на полу коробке. Упоротость, вытряхнув из волос последние крошки, последовала за ним, прихватив со стола ножик для облегчения вскрытия коробки.

Пару минут спустя друзья уставились на открытую коробку, содержимое которой представляло собой неслабое количество скомканных газет, увенчанных белым конвертом.

Переглянувшись, они дружно пожали плечами, после чего Шил схватил письмо и начал его распечатывать. Внутри была открытка с репродукцией картины Рембрандта под названием “Даная”. На обратной стороне открытки было написано:

«Соскучились по мне? Я по вам — очень! Но — увы — пока что очень занят. Посылаю скромный презент, чтобы вы обо мне не забывали. Приеду к вам в конце недели, ждите. Цветы и оркестр можете не заказывать.
Ваш любимый Дедушка.»


— Д-дедушка? — поперхнулся Шил.

— Д-д-дед Лайн! — эхом откликнулась Упоротость. — В конце недели… твою же дивизию!

— Подожди паниковать, — толкнул ее в бок Шил. — Давай посмотрим, что там наш… кхм… Дедушка прислал.

— Угу, — кивнула Упоротость и принялась копаться в газетах. — Ай, блин! Да чтоб ему Совесть в кошмарах снилась!

— Что такое? — спросил Шил.

— Сам посмотри, — сунула Упоротость ему под нос средний палец, на котором набухал кровью порез. — Осторожно только, с этого края что-то острое. А я пошла за пластырем…

— Иди уже, — отпихнув ее руку, невольно (или специально) сложенную в неприличный жест, сказал Шил и принялся осторожно вытаскивать из коробки газеты.

Упоротость, тем временем, копалась в шкафу в поисках пластыря, роняя себе под ноги пачки с макаронами.

— Опаньки! — расхохотался Шил минуту спустя. — Ты только посмотри, что нам Дедушка прислал!..

— Что там? — поинтересовалась Упоротость, так и не найдя пластырь и заматывая пострадавший палец найденным бинтом.

— Иди сюда, сама увидишь… — Шил не устоял на ногах и сел на пол, истерически подхихикивая.

Упоротость, оторвав конец бинта и завязав его бантиком, подошла к посылке и сидящему около нее Шилу, заглянула внутрь и села рядом, уткнувшись ему в плечо и присоединившись к нервному хохоту.

— А у Дедушки-то отличное чувство юмора! — с уважением произнесла она в перерыве между приступами смеха.

— Да уж, — ответил, отдышавшись, Шил. — Все оттенки черного — на любой вкус и выбор…

В коробке лежал новенький, сверкающий и остро заточенный топор, перевязанный розовой ленточкой, усыпанной мелкими красными сердечками. На деревянной ручке топора красовалась выжженная надпись, гласящая: “С любовью”. Вместо точки было использовано все то же сердечко.

— М-да-а-а… — протянула Упоротость, наконец, отсмеявшись и отлепившись от плеча Шила. И тут, вспомнив о прилагающейся к посылке открытке, одним движением вскочила на ноги.

— Дед Лайн! — взвизгнула она. — Через неделю! Через неделю, понимаешь?!

— А у нас еще ничего не готово… — выдохнул Шил с распахнутыми от ужаса глазами. — Что делать-то?!

— Что делать — пить! — процитировала Упоротость строчку из известной песни.

— Да тьфу на тебя, алкаш ты мой драгоценный… — фыркнул Шил. — Вчерашнего мало было?

— А опохмелиться? — в тон ему ответила Упоротость.

— Неправильно проведенный опохмел приводит к длительному запою, — с умным видом выдал Шил народную мудрость и вскочил следом. — Нам нужно общее собрание. Чем скорее, тем лучше.

Шил стремительно пронесся к шкафу с посудой и извлек оттуда здоровенную кастрюлю. Поварешка выпала из шкафа сама и была ловко поймана свободной рукой. Упоротость наблюдала за движениями друга с несколько недоумевающим видом.

— И что это за специнвентарь? — приподняла она бровь. — Собираешься привлечь народ на кухню запахом супа?

Шил поперхнулся.

— Побойся Дедушку, я ж их отравлю, если готовить возьмусь, — сказал он. — А этот, как ты выразилась, специнвентарь нам нужен, дабы инициировать собрание. Проверено неоднократно: кастрюля — лучший будильник!

И, чтобы подтвердить свои слова, Шил пару раз ударил поварешкой в донышко кастрюли. Упоротость поморщилась и потерла рукой висок.

— Сильно, — оценила она. — Я, пожалуй, внесу свою скромную лепту в это непотребство…

С этими словами она вытащила из кармана небольшой плеер, немножко в нем покопалась, а потом, найдя на подоконнике такую же небольшую, но весьма мощную колонку, подключила ее к плееру. Кухню огласило бодрое пение:

— Eckstein, Eckstein — Alles muss versteckt sein,
Eckstein, Eckstein — Alles muss versteckt sein…


Потом, невесть откуда взявшийся в песне зловеще-добрый ребенок сосчитал по-немецки до десяти, а затем колонка взорвалась громким:

— Augen auf — Ich komme!
Augen auf — Ich komme!..


— Это и мертвого поднимет! — одобрительно крикнул Шил, силясь перекрыть мощность колонки.

— А то, — кивнула Упоротость, нажав на паузу. — И текст отличный, подходящий к случаю.

— А что там поется? — поинтересовался Шил.

— “Открой глаза, я иду”, — перевела Упоротость повторяющуюся строчку припева. — Самое оно для побудок. Пошли уже народ поднимать, мне не терпится увидеть их физиономии…

— Угу, — согласился Шил. — Врубай свою шарманку и потопали.

И снова кухню огласило бодрое пение, к которому присоединились непередаваемые звуки ударов поварешкой по кастрюле. И уже минуты через три Шил с Упоротостью гордо шествовали по коридору пансионата, открывая все подряд двери спален и громко возвещая о том, что доброе утро уже началось, и всем надлежит спуститься на кухню. Вслед им неслись неразборчивые ругательства, а из одной двери даже запустили изящным сапожком на шпильке — кажется, сапожок принадлежал Лени.

Вскоре — ну, если временной промежуток длительностью минут в сорок можно так назвать — все, кто был в пансионате, проснулись, худо-бедно привели себя в порядок и выползли на кухню.

Упоротость с Шилом оглядели сонную разношерстную компанию, которая собралась на кухне.

На небольшом диванчике, добытом однажды Шилом для пущего комфорта, сидела Лень, подвернув под себя ноги, кутаясь в небесно-голубой шелковый халатик и беспрестанно зевая. Рядом с Ленью устроился Пофиг, который то и дело пытался уснуть, пристроив голову у нее на груди. За первую пару попыток Лень сначала шлепала его ладонью по лбу, но потом смирилась и рассеянно гладила Пофига по голове, как котенка. На подоконнике полулежал Талант с сигаретой, меланхолично выпуская дым в приоткрытое окно. Судя по его мрачному виду, от него снова сбежала Муза, и по этому поводу он изволил страдать. За столом сидел Здравый Смысл, полностью одетый и по-утреннему бодрый, прихлебывая из дымящейся кружки зеленый чай.

— М-да, как-то нас… негусто, — вздохнула Упоротость. — Где Похоть, к примеру?

— На свидание ушел, — сонно отозвалась Лень. — Позавчера еще. Раньше понедельника не вернется — у него по плану оторваться за всю неделю воздержания, которую ему Совесть устроила, заперев дверь и отобрав ключи.

— Ого, — вытаращил глаза Шил. — Сильно же он ее достал, видимо…

— Кстати, а где Совесть? — спросил Здравый Смысл. — Ее кто-нибудь видел?

В кухне повисло молчание. Все дружно вспоминали, кто и когда в последний раз общался с Совестью.

— Позавчера, кажется… — неуверенно произнесла Лень. — Она меня будить приходила, а я ее послала… и, кажется, она обиделась.

— Да расслабьтесь вы, — флегматично посоветовал Пофиг, приоткрыв один глаз. — Спит она, наверное. Как всегда. Ее ж и из пушки не добудишься.

— Братец, а у тебя пушка есть? — деловито поинтересовалась Упоротость, хищно взглянув на Пофига. — Нам позарез надо ее разбудить.

— За-а-х-чем? — зевнула Лень, почесывая Пофига за ухом. — Чтоб вместе с нами мучилась?

— Ну, во-первых, сегодня на ее имя пришла посылка, — начала Упоротость, покосившись на забинтованный палец.

— А во-вторых, что прямо вытекает из “во-первых”, — продолжил Шил, — посылка была от нашего Дедушки, который Дед Лайн. Он прислал нам очень милый топорик и любезно сообщил, что прибудет в конце этой недели.

— А без Совести нам, увы, не справиться с таким объемом работ, — подытожила Упоротость. — Ну, что? Кто у нас камикадзе, кто пойдет будить нашего домашнего тирана?

Вся компания дружно затихла, прикидываясь, по-видимому, мебелью. Никто не хотел оказаться тем самым камикадзе, на кого падет гнев только что проснувшейся Совести.

— Понятно… — протянул Шил. — Ну что, Ори, пойдем, что ли, на заклание?

— Как-то ты больно жизнерадостно это произносишь, — хмыкнула Упоротость. — Мазохист, да?

— Есть чуть-чуть, — все так же радостно отозвался Шил. — Да и чего, плакать, что ли? Помирать — так с музыкой. Пошли давай.

И, цапнув Упоротость за руку, Шил повлек ее к лестнице, ведущей на спальный этаж.

— Не поминайте лохом! — бросила Упоротость через плечо, обращаясь к остальным.

Откровенно говоря, идти будить Совесть в одиночку Упоротость бы не решилась — ей было… страшновато. Всегда аккуратно одетая, причесанная и подтянутая Совесть с ее вечной папочкой в руках и с перманентно грозным видом навевала на Упоротость какие-то нездоровые угрызения. Ей становилось как-то… стыдно, что ли, за свои драные джинсы, разноцветные майки с провокационными надписями, пирсинг и вечный бардак на голове. И ей, как и всем остальным, даже в голову не приходило, что к ней можно так запросто войти и разбудить. Среди обитателей пансионата ходила шутка, что Совесть даже спит в деловом костюме и туфлях на каблуках. В том, чтобы увидеть ее спящей, было что-то… пугающее и интригующее одновременно. До них с Шилом никто не видел ее пробуждения воочию — обычно Совесть просыпалась в одиночестве, сама или от телефонного звонка. И вот теперь им предстояло увидеть спящую Совесть… да, в этом определенно было что-то такое… странное.

— Ори, может, ты, все-таки, не будешь ломать мне пальцы? — отвлек ее от размышлений Шил, с которым они уже подходили к двери комнаты Совести. — Мне рука еще дорога, хотя бы как память.

— Что? — переспросила Упоротость, вынырнув из собственных мыслей и с удивлением осознав, что вцепилась в руку Шила так, что пальцы побелели. — Ой, прости. Задумалась.

— Настолько боишься? — усмехнулся Шил. — Знаешь, древнекитайская мудрость гласит: Ни Сы! Прорвемся.

— Делать мне больше нечего — бояться, — вскинулась Упоротость. — Сам хорош — одному слабо сходить, вот меня и поволок. Ну, и кто из нас боится?

— Определенно не я, — фыркнул Шил, разминая затекшие пальцы и остановившись перед дверью Совести. — А тебя я для компании захватил. Вместе веселее.

— Ну да, ну да… — скептично протянула Упоротость. — Ты дверь-то открой.

— Сама открой, — парировал Шил. — Ты мне руку чуть не раздавила, вот теперь и отдувайся.

— Ха! Точно — боишься! — торжествующе воскликнула Упоротость. — Вон, как глазки бегают!

— Иди в пень, — посоветовал Шил, положив руку на дверную ручку, но не спеша ее поворачивать. — Я это… с мыслями собираюсь, вот.

— С какими это мыслями? — ехидно осведомилась Упоротость.

— Ну, например, с какой песней будет уместно войти в комнату к спящей леди, которая отличается тяжелым характером и тяжелой рукой, — ответил Шил. — Чтобы не прибила сразу, а…

— Заканчивай разглагольствовать, — прервала его Упоротость, наконец набрав достаточное количество решимости, и повернула ручку двери своей рукой, положив ее поверх руки Шила.

— Совесть? — осторожно заходя в комнату, окликнула она. В ответ не раздалось ни звука — в комнате никого не было. Зато там был… бардак. Да такой, что кухня нервно курила в сторонке.

— Внезапно, — опешила Упоротость, застыв на пороге и оглядывая заваленное вещами помещение. На столе громоздились стопками книги и бумаги, гордо увенчанные ноутбуком и пустым флакончиком из-под духов. Из открытого шкафа вывалился ворох одежды, наверху которой Упоротость с удивлением обнаружила свою старую футболку с надписью: “Vodka — Connecting People”. Кое-как справившись с собой, она сделала пару шагов вперед, пропуская Шила полюбоваться на то, что здесь творилось.

— Ох ты ж ни фига ж себе… — ошеломленно пробормотал Шил и тут же грохнулся на пол, наступив на валявшийся на полу тюбик помады. — Ох ты ж ни фига ж себе!

— Повторяешься, дорогой, — пропела Упоротость.

— А ты наверх посмотри! — предложил Шил, не делая попыток подняться с пола.

Упоротость подняла взгляд к потолку.

— Йать!.. — вырвалось у нее. На люстре кокетливо покачивался скромный кожаный лифчик.

— Вот и я о том же, — согласился Шил, продолжая разглядывать все еще покачивающуюся на сквозняке деталь интимного туалета. — Кажется, за последние пять минут я узнал о Совести слишком много того, чего не хотел знать…

— Не ты один, — отозвалась Упоротость, — не ты один.

— Ну вот, а теперь ты повторяешься. А меж тем, самого главного мы и не нашли.

— А? — рассеянно переспросила Упоротость, завороженно глядя на коллекцию стеков, обрамляющую висящий на стене портрет Спатя.

— Совести нет, — констатировал Шил очевидный факт.

— И слава богу! Ты представь себе, что она с нами сделает, если узнает о том, что мы это видели?

— Да как-то не хочется представлять, если честно, — поежился Шил, встав, наконец, с пола. — Пойдем отсюда, а?

С этими словами Шил отступил к двери, но споткнулся об валяющуюся на полу кучу вещей и, не удержав равновесие, влетел головой вперед в шкаф.

— Э-э-э… Шил, ты там живой? — забеспокоилась Упоротость, услышав из шкафа какое-то слабое шебуршание.

— К-кажется… — приглушенно раздалось из шкафа. Парой мгновений спустя оттуда вылез Шил, за ногу которого зацепились крайне легкомысленного вида женские трусы, а с головы свисало платье.

— Отлично выглядишь, — хихикнула Упоротость. — Правда, платья все же стоит носить не на голове…

— Платья вообще не стоит носить, если ты не трансвестит, — пробурчал Шил, стаскивая с головы предмет гардероба и внимательно его рассматривая. — М-да, а я еще не верил Похотю, когда он говорил, что офисный стиль — это разновидность порнографии!

— Заканчивай фапать, фетишист, — посоветовала Упоротость. — У нас на повестке дня другой вопрос, а пока мы тут копаемся, у нас все с кухни разбегутся. Буди их потом заново…

— Твоя правда, — согласился Шил, кидая платье в ту же кучу на полу. — Вот только, куда же делась Совесть? Может, вышла куда-то?

— Ага, в окно, — мрачно пошутила Упоротость. — Если бы она вышла, мы бы ее увидели. Или услышали. Совесть спросонья — довольно громкое и грозное явление.

— Ладно, пошли отсюда. Оповестим наш дурдом о внезапном исчезновении главного санитара, и заодно попробуем этому санитару позвонить.

— Позвонить, боюсь, не получится, — вздохнула Упоротость, демонстрируя забытый на кровати телефон.

— Вот блин… — огорчился Шил, направляясь к двери. — И записки, наверное, не оставила.

— А ты искал? — приподняла пирсингованную бровь Упоротость.

— Не-а. Да и не слишком-то хочется, — признался Шил. — Пошли уже.

На кухне сидело все то же общество, но уже проснувшееся и готовое к любым катаклизмам. Например, к проснувшейся Совести.

— Конец света отменяется, — провозгласил Шил, войдя на кухню. — Совесть куда-то делась.

— Не взяв с собой ни телефон, ни ноутбук и не оставив даже записки, — продолжила Упоротость, заходя следом. — Правда, это не отменяет того, что…

Остатки фразы потонули в громовом “Ура!”, выкрикнутом всей честной компанией. Даже, казалось бы безразличный ко всему Пофиг голосил что-то радостное, подкидывая к потолку диванную подушку.

Упоротость звучно шлепнула руку на лицо.

— У вас совесть есть, товарищи?! — возопила она. — У нас тут чрезвычайная ситуация, а вы…

— Так в том-то и фишка, что ее нет! — оживился Талант, спрыгнув с подоконника, подбежав к Упоротости и закружив ее по кухне. — Нет! Никто не орет, не командует, не торопит — разве это не счастье для истинной творческой личности?!

— Сгинь, нечистый, — рассмеялась Упоротость, снова ощутив под ногами твердую поверхность. — Не, я серьезно — за ней такого отродясь не водилось, так, чтоб раз — и пропала. Что-то тут нечисто… может, ее похитили?

— Да кому она сдалась? — фыркнул Талант. — Она как на похитителей разок посмотрит своим фирменным взглядом, так они ее и вернут сразу обратно. Еще и с доплатой…

И даже Здравый Смысл, который по сути своей должен быть близок Совести, и, по идее, ему бы брать бразды правления в свои руки и строить присутствующих, расслабленно откинулся на спинку стула, потянулся и весело спросил:

— Ну, поскольку уж мы здесь сегодня собрались, а повод, по которому мы собрались, куда-то исчез… в общем, кому налить?

С этими словами он вытащил из-под стола здоровенную бутылку виски.

— Мне! — раздался в ответ хоровой вопль.

Упоротость умоляюще взглянула на Шила:

— Ну хоть ты их утихомирь, а?

— Да ладно тебе, — махнул рукой Шил. — Пусть передохнут. Сколько там у нас до приезда Дедушки? Неделя?

— Меньше, — ответила Упоротость, качая головой. — Сегодня вторник.

— Ну, почти неделя, — пожал плечами Шил. — Успеем. А пока что… предлагаю присоединиться ко всеобщему веселью. Кто там опохмелиться хотел?

Упоротость тяжко вздохнула, но печальное настроение у нее, в отличие от Таланта, долго не задерживалось — сбегало в ужасе.

— Твоя правда, — улыбнулась она. — Денек можно и погулять… Эй, там, алкоголики, тунеядцы, хулиганы! — крикнула она в сторону устроившейся за столом компании. — Налейте чашу менестрелю, а то он спляшет и споет!

Дальнейшее слилось в одну веселую разноцветную круговерть. Кажется, Талант, напившись, стоял на столе и исполнял протяжную и печальную песню о покинувшей его Музе, кажется, на плече Пофига рыдала растроганная до глубины души Лень, а потом, кажется, Таланта стащили за ноги со стола Здравый Смысл и Шил, чтобы он не отравлял атмосферу своими страданиями. Кажется, Пофиг исполнил брейк-данс под Пятую симфонию Бетховена, которую включила в плеере Упоротость… Кажется, была игра в карты на желание, после которой проигравшего Шила запихнули в кружевную ночнушку Лени, водрузили на стол и осыпали бурными овациями, заглушающими его забористый мат. Кажется, Лень гонялась за Здравым Смыслом по всему пансионату, с твердым намерением его изловить и вставить ему в зад пучок павлиньих перьев за какое-то неосторожное высказывание… Кажется, было еще много чего, но помнилось это обитателям пансионата смутно, и, честно сказать, хвала всем и сразу.



На третий день безудержного веселья и пьянства Упоротость озарило.

— Н-надо п-пойти ис-скать эту… как ее… — она взмахнула рукой, чудом не сбив со стола полупустую бутылку, — Совесть, вот!

— Ты это… н-не буянь, — сказал столь же нетрезвый Талант, сидящий рядом. — К-куда ты щас пойдешь в т-таком состоянии? Давай я т-тебе это… спою лучше.

— Не-е-ет, — протянула Упоротость и встала, опершись руками об стол. — У нас сегодня… э-э-э… п-пятница. Или четверг? А, н-неважно... Скоро пр-р-р-едет Дедушка… а у нас еще и слон в посудной лавке не валялся…

— Ч-чего? — вытаращил глаза сидящий с другой стороны Шил. — Ты непр-р-рально говоришь. Не слон, а… этот… как его… гип-по-по-по… тьфу, бегемот, то есть!

— Идиоты… — Талант отпил из стакана. — Конь там не в-валялся, конь!

— А п-посудн-ня лавка пр-р-чем? — озадачился Шил.

— А я отк-куда з-знаю? — Упоротость пошатнулась. — Мне эт-то… пофиг.

— А? Кто меня звал? — раздалось с дивана, где мирно спал Пофиг, обнимая Лень, словно мягкую и теплую подушку.

— Никто, — отмахнулась Упоротость, силясь хоть немного протрезветь. — Ты спи, спи… а я… пошла.

— Куда пошла? — не отставал Пофиг. — Ты же пьяная в стельку. Упадешь еще…

— Сам ты пьяный! — возмутилась Упоротость и, гордо выпрямившись, сделала пару шагов по кухне. — Видишь, я ровно иду!

— С ума сошла… — констатировал Пофиг, преклоняя голову обратно на пышный бюст Лени. Та лишь слабо пошевелилась, устраиваясь поудобнее во сне.

Упоротость неверными шагами побрела к двери.

— Я пошла, в общем… — обернулась она на пороге кухни. — Надо найти нашу Совесть. Шил, ты со мной пойдешь? Шил?

Шил не ответил. Он уже с минуту как уронил голову на стол и сладко посапывал. Рядом в той же позе заснул Талант.

— Алконавты… — пробурчала Упоротость, ни к кому особенно не обращаясь. — Ну и ладно. Сама схожу. Нужны вы мне!..

И, с трудом попав в рукава куртки и натянув на ноги кеды, она вышла из пансионата, грохнув дверью.



Несколько часов спустя, уже ближе к ночи, а, может быть, и к утру, входная дверь в пансионат хлопнула повторно.

— Эй, там! — раздался все еще нетрезво-веселый, но уже не такой пьяный голос Упоротости. — Есть кто живой?

Шил с трудом отнял голову от стола, поморщившись.

— Да не ори ты так, — попросил он, потирая рукой лоб. — Моя голова…

— Ой, пардоньте, — так и не сбавив децибел, откликнулась из коридора Упоротость.

— Ты откуда вообще? — спросил Шил, в голове которого царил бардак и сумбур.

— Ну ты даешь! — удивилась Упоротость. — Я же Совесть ходила искать!

От этого “ключевого слова” моментально проснулись все, кто находился на кухне. Талант с громким стоном принял вертикальное положение, на диване завозилась Лень, спихивая с себя уютно устроившегося Пофига. Тот пытался было возмутиться, но, так как спать ему все равно больше не хотелось, зевнул и сел, протирая глаза. Здравого Смысла на кухне не наблюдалось — видимо, он, достигнув кондиции, как и полагается Здравому Смыслу, ушел отсыпаться к себе.

— И как? — поинтересовалась Лень, потягиваясь. — Нашла?

— Не-а! — бодро отозвалась Упоротость, входя на кухню. — Еще нет. Зато у нас есть то, что, вернее, кто, поможет ее найти!

На руках Упоротость держала очень пушистого зверька с серебристо-серым мехом, больше всего напоминающего…

— Писец, — озвучил догадку Шил. — Полный писец…

— И ничего он не толстый! — возмутилась Упоротость, почесывая зверька за ухом. — Так, пухленький. А вообще ты прав, это песец. Он же — полярный лис. Мне его продали, сказав, что это лучшая ищейка на всем земном шаре. Мы ему дадим понюхать что-нибудь из вещей Совести, а он нам ее найдет!

— Ори, мать твою… — обалдел Пофиг. — Ты за него сколько отдала?

— Много, — не вдаваясь в подробности, сказала Упоротость, плюхаясь на диван и усаживая песца на колени. — Смотри, он ручной совсем. Такая ла-а-апочка!

— Лапочка… — вздохнул Пофиг, протягивая руку, чтобы погладить песца. — Но ты… ты… ну ты даешь, сестрица! Его хоть чем кормить-то?

— Не знаю, — пожала плечами Упоротость. — Мне не сказали. Мясом, наверное…

Песец, тем временем, спрыгнул с ее колен и вовсю исследовал обстановку. Сунулся в открытый шкаф, чихнул, сделал круг по кухне, лизнул Таланту руку, прошелся вокруг стола и остановился около забытого кем-то на полу стакана с остатками виски с колой. Принюхался, дернул ухом… сунулся в стакан мордой и начал осторожно лакать.

— Потрясающе, — оценил сцену Шил. — Бухой песец в нашем доме — это определенно то, чего нам не хватало…

— Не дай Дедушка, буянить начнет, — хихикнул Талант. — Вот тогда мы все взмолимся, чтобы вернулась Совесть...

И, словно бы в ответ на его фразу, раздалась назойливая трель дверного звонка.

— Ну и кто к нам ломится на ночь глядя?.. — задумчиво спросила Упоротость. — Пойду, что ли, посмотрю.

Пока Упоротость говорила и поднималась с дивана, в дверь действительно начали ломиться. Судя по звуку — ногами. А потом в замке заскрежетал ключ.

— О, свои, — пожала плечами Упоротость, садясь обратно на диван. — Никак, Похоть со свидания вернулся. И, как обычно, пьяный и счастливый.

Дверь с грохотом распахнулась, и в прихожую кто-то ввалился, заливисто хохоча. За этим кем-то ввалился кто-то еще, и сбив, кажется, вешалку с куртками и плащами, заковыристо выругался.

— Хм… — протянула Лень. — Никак, наш Похоть свою даму печени притащил…

— Не думаю… — возразил Пофиг. — Тебе женский голосок знакомым не кажется?

— Э-э-э… — озадачилась Лень. — Не знаю. Не вслушивалась.

Тем временем, возня в прихожей закончилась, и на пороге кухни возникла Совесть собственной персоной в обнимку с каким-то незнакомым субъектом.

— Нет повести печальнее на свете, чем повесть о раздолбанном клозете! — жизнерадостно выдала она вместо приветствия.

— Совесть! — взвизгнула Упоротость, повиснув у нее на шее и отпихнув субъекта. — Живая! Здоровая! И… — она принюхалась. — Пьяная…

— Сама ты пьяная! — возмутилась Совесть, покачнувшись.

— А какая же ты, в таком случае? — опасливо поинтересовался Талант.

— Я нетрезвая! — гордо отрапортовала Совесть, проникновенно икнув. — Это вы пьяные! Вы тут, небось, как обнаружили, что меня нет, так и пили, не просыхая, до сегодняшнего дня.

— Почему сразу “до сегодняшнего”? — оскорбился Шил. — Сегодня мы тоже пили!

— Ой, а кто это? — прервала назревающий было спор Лень, ткнув пальцем в сторону незнакомца, стоящего на пороге и мило улыбающегося всем, как старым друзьям.

— Это? — Совесть оглянулась на своего спутника. — Неужто не узнали? Столько времени провести в его обществе — и не узнать в физическом воплощении? Ну вы даете!

— Совесть, не томи, — жалобно попросил Талант. — И так соображается плохо, а ты еще загадками говоришь…

— Эх, вы… — махнула рукой Совесть. — Ни-че-го не понимаете! Ладно, черт с вами. Позвольте представить: Алкоголь.

— Чего алкоголь? — не понял Пофиг. — У нас его тут завались, хоть жопой ешь, то есть, пей.

— Вы нас не поняли, — мягко подал голос спутник Совести. — Это я — Алкоголь. Будем, что ли, знакомы, так сказать, лично…

— И теперь он будет жить с нами, — улыбнулась до ушей Совесть.

— Ну, все… — выдохнула Упоротость. — Допились.

— Допрыгались, — отозвался Шил. — Больше никаких дискотек, только балет и керамика…

Словно в ответ на его слова, в очередной раз хлопнула, по-видимому, не запертая дверь. По коридору раздались тяжелые шаги, а мощный бас пророкотал чуть ли не на весь пансион:

— Крошки мои, вы где? Куда вы все попрятались?

— О, нет… — простонала Упоротость, сползая по стеночке в первый в ее жизни обморок.

— Воскресенье… — выдохнул Шил, осознав, что “сегодня” — это не четверг и не пятница, и отправился туда же.

Кухонную дверь сорвало с петель, а в дверном проеме воздвигся необъятный мужчина печально знакомой всем наружности.

— Соскучились по Дедушке?!

@темы: Простыня и прочие постельные принадлежности, Графоман - это звучит гордо, …сколько будет рваться боян? Битва - вечный дедлайн!